elenasvetlova - актер Андрей Смоляков об ужасе актерской профессии

КАК НЕ СТАТЬ ПАЦИЕНТОМ КАЩЕНКО
НАРОДНЫЙ АРТИСТ РОССИИ АНДРЕЙ СМОЛЯКОВ: «ПО ЖИЗНИ Я – ОДИНОЧКА!»
Почему-то на экране он чаще играет плохих парней. Опасный взгляд исподлобья, суровая нитка рта, убийственная энергетика, от которой не по себе. С таким персонажем и в лифт зайти страшно.
Его герои в театре совсем другого плана. Они артистичны, ранимы, не слишком уверены в себе.
Художники-гримеры готовы хоть сейчас сделать из него Достоевского, Горького и почему-то Ленина.
Реальный Андрей Смоляков появляется из недр «Табакарки» без всякого нимба над головой. В руках пластиковый стаканчик с водой – импровизированная пепельница, чтобы пожарные не напрягались. Пиликает телефон. «Привет, Смоляк!» – в голосе тепло, и я догадываюсь: позвонил сын Митя. «Спрашивает, буду ли я его пиарить, - смеется Смоляков. - Он учится на третьем курсе продюсерского факультета в школе-студии МХАТ. Как жить сегодня молодым, я не знаю. Мне их так жалко. Они никому не нужны».
- Из вашего поколения, я имею в виду актеров, тоже не все пригодились. Но вы-то состоялись!
- Я обычно говорю, что для этого надо родиться в Подольске, учиться в школе на «отлично», иметь неудовлетворительное поведение, играть в школьном ансамбле, пару раз взорвать школу, иметь привод в детскую комнату милиции, занимать первые места в конкурсах чтецов и писать в девятом классе сочинение про Боттичелли.
- Андрей, кинорежиссеры все-таки отталкиваются от внешности актера. Если природа наградила артиста лицом злодея, то и играть ему убийц, насильников и т.д. Ваших мерзавцев называют обворожительными.
- Первую отрицательную роль я сыграл в картине Александра Полынникова «Возьми меня с собой». Когда мне дали сценарий, я расстроился: «Саш, там положительный герой совсем не интересный!» - «Я тебе и не предлагаю, хочу, чтобы ты режиссера играл». - «Как ты себе это представляешь?» - «Ты – блондин с голубыми глазами, с этой своей улыбкой – никто же никогда не подумает». С этого все и началось. Мои отрицательные персонажи довольно интересные люди. Мне любопытно блуждать по лабиринтам человеческих заблуждений.
- А для психики это не опасно? В этих лабиринтах и заблудиться можно.
- Я думаю что человек – это такой замес, в котором есть все. Когда Бог нашу планету населял, он вдохнул туда и добродетели, и пороки. Каждому живому существу самому надо выбирать, что вычерпывать из себя, а с чем идти по жизни. Я занимаюсь такой профессией, которая называется актерством, и могу много чего в себе найти. Главное, чтобы как в игрушке: вынул и тут же обратно вставил, иначе быстренько станешь пациентом Кащенко.
- Значит, маска не прилипает к лицу?
- Я тешу себя иллюзией или тупой бездарной уверенностью, что ко мне не прилипает, потому что, мне кажется, я это оставляю на сцене или в кадре. Иначе, играя Актера в «На дне», Брюскона в «Лицедее», Хлудова в «Беге» или «Отца» Стриндберга, можно повеситься, сойти с ума, либо застрелиться. В любом случае, это насилие и тяжелый физический труд. А доброжелатели думают, что артисты исключительно по ресторанам или по бабам ходят.
- Есть такое понятие «вжиться в образ». Кому-то надо понаблюдать за своим героем, кто-то роется в литературных источниках.
- Когда мне дали роль Ежова в «Детях Арбата», я смотрел хронику той поры. С другой стороны, чтобы играть каторжника, не надо на каторге год проводить. Иногда необходимо что-то подсмотреть, чтобы глаз настроить. У Рязанова в «Тихих омутах» наши персонажи с Сашей Абдуловым были хирургами. Снимали в Боткинской больнице и спрашивали врачей: «а как это тут у вас?», чтобы имитировать. Это запоминается и потом выстреливает. Все равно мы и обезьянничаем, и подсматриваем. Поэтому не спрашивайте меня: «Как вам жизнь из окна автомобиля?»
- Говорят, чем талантливей режиссер, тем с ним труднее?
- Напротив. Это зависит только от одного – от доверия. Если доверяешь, пойдешь за ним, как цуцик. Тебя будут тянуть, в какой-то момент можешь убежать на этом поводке, присесть, обкакаться, описаться, но, если есть доверие, как у щенка, то никаких трудностей. Театр – это всегда поиск, а артистам иногда хочется легких путей: «Вы мне скажите, как, и я сделаю!» вместо того, чтобы помучиться, побросаться от стенки к стенке!
- Скажите, а режиссер может у актера создать комплексы?
- Может. Он все может. Ведь это люди, перед которыми ты раскрываешься. Что такое репетиция? Ты раздеваешься донага и, когда в этом состоянии тебе что-нибудь резкое скажут, могут быть последствия для личности. Однажды, когда я был еще студентом, произошла такая история. Я играл на занятиях этюд, и педагог Людмила Владимировна Ставская вдруг говорит: «Стоп! Смоляков, ты книжки читаешь?» - «Читаю. А почему такой вопрос?» - «Да глаза тупые!» Я закомплексовал на самом деле. Тогда не было видео, а в зеркало на себя смотреть бесполезно. Я не успокоился, покуда не снялся в кино и не понял, увидев себя со стороны, что у меня все-таки в глазах две мысли, да есть.

- Есть человек, которому вы завидуете?
- Есть энное количество людей, за которых я безумно рад. В определенной степени это можно назвать и завистью. В хорошем смысле позавидовал моему товарищу Вовке Машкову после фильма «Ликвидация». Он использовал весь спектр актерских возможностей, он просто купался в этой роли.
- Кстати, Машков в одном интервью говорил, что сам выполняет трюки, потому что иначе теряется достоверность. А вы как думаете?
- И я считаю, что, если это не грозит твоей жизни, надо делать. В картине «Полоса препятствий» мы с Олегом Евгеньевичем Меньшиковым отказались прыгать с 15-метрового моста. Для этого есть специально обученные люди. Но, если могу, выполню сам. Я – человек спортивный.
- Артисты запоминают свои ощущения, порой трагические, потому что все это может пригодиться в профессии. С вами такое было?
- У меня было, когда отца хоронил. Целую отца в гробу, а коленки выписывают невообразимые кренделя. У меня никогда раньше не дрожали ноги. Говорю себе: запомни про коленочки. Потом именно в пьесе «Отец» Стриндберга репетируем мизансцену, где я играю спиной к залу, а надо показать ужас ситуации. И я вспомнил про коленки и стал выписывать по памяти. Жутко. Этот счетчик в нас сидит.
- Андрей, а как вы готовитесь к спектаклю?
- У меня все это зависит от репетиционного периода. Прибежал, переодел штаны и на сцену – это только, если в пробке простоял. Но есть ряд спектаклей, когда близкие люди с утра могут определить по моему поведению, какой спектакль вечером я играю. Когда играли «Билокси-блюз», я был нехорош с утра. А после спектакля я всегда добрый и пушистый. Когда раздаются аплодисменты, приходишь в себя. Это как после гипноза щелчок: «Просыпайтесь!»
- В чем ужас актерской профессии?
- Ужас для меня один. Хочешь – не хочешь, а если пришли зрители – надо играть. Я не кокетничаю, просто иногда бывает, что нет сил, нет желания, мало ли что в жизни может произойти – иди! Зритель, заплативший за билет, ни в чем не виноват. Это не то, чтобы насилие, но все-таки ломка себя.
- Никогда не было мыслей уйти из профессии?
- Нет, по одной простой причине. Я ничего другого делать не могу.
- Многие артисты говорят, что сцена – это наркотик. Забываешь про болезни, про невзгоды, боли не чувствуешь. Вы, я слышала, со сломанной ногой играли?
- В спектакле «Смертельный номер» за 10 минут до конца я спрыгиваю с помоста уже в сто пятый раз, наверное, и уже в воздухе вижу, что лечу прямо на ноги другого актера. Пытаюсь сгруппироваться и неудачно приземляюсь. Нога опухает на глазах у зрителей. После спектакля отвезли в ЦИТО, наложили гипс.
- А в «Маугли» вы полсцены своей кровью залили. Что там произошло?
- Мальчишеская беспечность. Этот кураж на сцене прекрасен и опасен. Во время спектакля в Будапеште я парил над сценой, прыгал по каким-то трубочкам, хватаясь за тросы. Потом Андрей Борисович Дрознин мне сказал: «Андрей, что вы сегодня вытворяли?» И когда я глянул, на какой высоте это было, меня пронзил страх запоздалый. В Москве, в подвале «Табакерки» опять кураж нахлынул. Я решил оттолкнуться с лавочки и полететь. Забыл, что потолок у нас не подняли, и втемяшился со всей дури. Голову рассек, кровь заливает сцену, а я продолжаю играть! Как это эффектно, сказал я себе. Потом зрители задавали друг другу вопрос: «Когда успели кровь пустить?» Тогда еще не было таких спецэффектов.
- Надо ли вам быть влюбленным, чтобы играть любовь?
- У меня по-другому. Конечно, было бы прекрасно, если бы актриса была идеально красивой, но это не главное. Мне достаточно нормальных теплых отношений, и на этой базе можно любой замок построить. А влюбляться, мне кажется, неправильно. Все равно это момент игры.
- Какой тип женщин вам нравится?
- Анна Андреевна Ахматова, отдельно стоящая. И девушка с картины Боттичелли «Весна». Когда я увидел ее во Флоренции, в Палаццо Уфицци, у меня слезы из глаз полились. Японские туристы даже перестали фотографировать картину и направили камеры на плачущего исполина, в куртке, джинсах, с длинными патлами.
- Вы мягкий или жесткий? Вас можно назвать сентиментальным?
- Я – закрытый. Наверное, сентиментальный, как всякий тиран (смеется). Я плачу, когда наши ребята золотые медали получают на соревнованиях, когда наш гимн играют. Правда, у меня слезы текут.
- Любите спорт?
- Практически во всех его проявлениях. Играю в волейбол, в большой теннис, хожу в бассейн. Без спорта нельзя, особенно после пятидесяти. Хожу на баскетбол, когда играет ЦСКА. Истово болею. Иногда могу даже какое-нибудь крепкое слово сказать! Люди приходят в театр, чтобы проявились эмоции соответствующие, а мы с той же целью идем на стадион.
- По дому что-нибудь делаете? Не гнушаетесь уборкой?
- Нет, никогда. Да, это мое тупое убеждение: не можешь обеспечить жену домработницей, бери швабру и не выпендривайся.
- Вы без чего проснуться не можете?
- Ох, я тут порочен. Без кофе и сигарет. Вот сейчас Великий пост, а я знаю, что курить, наверное, никогда не брошу и от секса вряд ли смогу отказаться, но я понимаю, что надо себя в чем-то ограничить. И с первого дня Великого поста я не пью кофе. Перешел на чай и даже нахожу в этом какое-то гнусное сексуальное удовлетворение. И сплю хорошо, и изжоги нет. Как вспомнишь, сколько я кофе съел!
- На какие увлечения вам денег не жалко?
- На путешествия. Вот недавно сел в машину и поехал по Коста-Рике, Никарагуа, а потом по Кубе. Думаешь, где сегодня искупаться: в Тихом океане или в Карибском море?
- Андрей, вы одиночка или человек команды?
- В жизни я – одиночка, а если говорить про профессию, то я, конечно, командный. Больше, чем Богом тебе отпущено, все равно не будет. Не люблю перетягивать одеяло на себя. Это качество во мне от спорта. В юности я занимался волейболом, а это командная игра. К тому же я был не нападающим, а пасующим. Мне всегда так нравилось дать идеальный пас, чтобы мой товарищ заколотил мяч.
- Говорят, у вас какая-то необычная татуировка на предплечье.
- Браслетик в славянском стиле и Ярило-солнце. Мне давно этого хотелось, и в 43 года, наконец, себе позволил. Когда я жил в Подольске, там было много людей с татуировками. Наш сосед дядя Витя вернулся из мест заключения, и, когда он шел умываться, я глаз не мог отвести от его наколок – классических, зэковских, не один день деланных. Это производило впечатление. Потом, когда мне было 13 лет, мы с пацанами в пионерском лагере достали тушь с иголкой и убежали за ограду делать себе татуировки. Я взял иголку, чтобы наколоть буковку «А» и вдруг подумал о маме, как ей будет неприятно и больно. И сказал ребятам, что я не буду. Только сделал точку на большом пальце левой ноги. Никто не сказал, что я сдрейфил. Прошло время, я стал ездить на гастроли за границу, там тату-салоны на каждом шагу, так хотелось зайти, но профессия актера сдерживала. Потом подумал: в конце концов, нужен буду, закрасят! Я тридцать лет ждал этого! Пошел и сделал.
- Андрей, вы почувствовали, что вам 50 лет исполнилось?
- Во-первых, никто не дает, а, во-вторых, я не чувствую. Если мне предложат играть Ромео, я скажу: «Ребята, нет! Совесть надо иметь! Вот если бы лет 30 назад мне такое предложение сделали, я бы согласился. Нужно трезво к себе относиться. Так что вопрос возраста меня не волнует. Благополучно перехожу в другую категорию. В «Отцах и детях» отцов играю, а еще лет десять назад мог бы и Базарова рвануть. Я не моложусь, не собираюсь прибегать к хирургическим способам. Знаю, что этой актрисе 70 лет, а она пытается выглядеть на 30! Мне неловко, я теряюсь и не знаю, как с ней общаться.
- Слышала, что у вас был потрясающий далматинец…
- Ричарда мне подарили на 35 лет. Выбежали штук двенадцать щенков, и все по мне стали ползать. А один сидел у батареи, смотрел на все это с грустью: мол, ребята, чего вы радуетесь, ведь нас разлучать будут. Так появилось в доме это чудо. Потом мне доктора объяснили, что я неправильно выбирал щенка. Он начал болеть. Воспаление легких, потом демодекоз. Я возил его в новомодные клиники, на мгновение становилось лучше, пока друзья не сказали: «Отвези-ка ты его в ветеринарную академию». Там собрали консилиум, и около полутора лет я ездил с ним в клинику, как на работу. Чтоб меня так лечили!
В свое время на гастролях в Иркутске мне было плохо с желудком. Скрутило так, что не разогнуться. Вызвали китайского иглоукалывателя. Как он свои иголочки открыл, я заверещал: «Никогда!» А Ричарда периодически возил на эту процедуру. И однажды, накануне фестиваля в Берлине, я срываю голос за четыре дня до отлета. Спектакль «Смертельный номер» – громкий, требующий вокала. А у меня полное несмыкание связок, рот открывается и никакого намека на звук. Привожу Ричарда на процедуры и с докторами объясняюсь жестами. Спрашивают: «Что с тобой?» Я пишу: «полный пипец». Они берут иголки. Я не почувствовал ни страха, ничего! Сделали блокаду, и, когда вынули иголочки, я сказал спасибо. А Ричард прожил 14 лет. Он брался, как член семьи. Другой собаки у меня не будет. Когда в 98-м был кризис, несколько месяцев мы сидели без денег, и была сказана фраза: «Мы едим макароны, а Ричард как ел мясо, так и будет есть». Ему не объяснишь, что кризис.
- Андрей, когда мы договаривались об интервью, вы сказали, что есть повод.
- Я снялся у Сережи Урсуляка в картине «Исаев», где сыграл товарища Постышева, комиссара Дальневосточного края. Потом сыграл в очень трогательной и грустной картине «Любимая дочь Папы Карло» о взаимоотношениях отца с дочерью. Наконец, сбылась мечта дурачка: все время же хочется в немецкой форме в кино сняться. И в картине «Китайская шкатулка» о покушении на Гитлера я играю Хайнца Грейфе, гения немецкой разведки, который разрабатывал этот план.
- А в театре?
- В театре пауза была большая. Сейчас режиссер Юрий Бутусов приступил во МХТ имени Чехова к постановке пьесы «Иванов». Я играю Иванова. Осенью премьера. С этой ролью связаны мои тревоги и ожидания.
- В общем, вы востребованы, несмотря ни кризис!
- Если раньше предлагали 50 сценариев, то сейчас в два раза меньше.
- Андрей, что для вас важнее денег?
- Любовь.
Елена Светлова.